История, рассказанная от лица Стар Лея.
Наступил первый по-настоящему тёплый весенний день. Повсюду, в самых неожиданных уголках, тянулись к солнцу жёлтые головки мать-и-мачехи. Казалось бы, цветок простой, но как же он радует глаз, предвещая скорое лето. Зима с её метелями и гололёдом окончательно отступила. Можно наконец сменить зимнюю резину, забыть о проблемах холодных запусков и ужасной снежно-солевой каше на дорогах. Разумом понимаешь, что ещё возможны заморозки и мокрый снег, но душа уже ликует: «Лето, лето!»
Возникает непреодолимое желание сесть за руль и укатить по сухому, чудному асфальту куда-нибудь вдаль.
А ещё хочется просто сидеть и наслаждаться первым теплом, когда столбик термометра впервые преодолел отметку в двадцать градусов.
Именно этим и занимались трое друзей — Петрович, Витальевич и Иванович. Они расположились на крыше гаража, задумчиво глядя вдаль, где чёрную стену пригородного леса уже начала разбавлять первая зелень. Каждый был погружён в свои мысли, а процесс размышлений сопровождался лёгким красным сухим вином.
Где-то внизу потрескивал костёр, а в ведёрке булькал, постепенно разогреваясь, битум. Лето — это не только тепло, но и дожди, поэтому крышу нужно было привести в порядок. За зиму рубероид кое-где отслоился, да и скидывая снег, можно было ненароком проделать дыры. Самое время всё исправить.
Пока битум грелся, компания предавалась созерцанию весенней природы под лёгкое вино. Идею выпить перед работой подал Иванович, аргументируя это тем, что вино — не водка, и рабочего настроя не убьёт.
Однако философское молчание длилось недолго.
— Ну что, так и будем в молчанку играть? Рассказал бы кто чего, — нарушил тишину Петрович.
— Вот ты и расскажи, — меланхолично ответил Витальевич.
— А что я-то… — попытался было отказаться Петрович, но вовремя вспомнил, что это он начал разговор, — Чего рассказать-то?
— Страшилку какую, как в детстве, — хихикнул Иванович.
— Да ну вас, — обиделся Петрович, наполнил опустевший стакан и снова уставился на пригородный лес.
Но минуту спустя его лицо просияло.
— А вот и расскажу!
Витальевич с Ивановичем переглянулись, но перебивать не стали, решив дать товарищу высказаться.
— Вот скажите, мужики, вам не бывает жутковато, когда приходится ночевать в квартире в одиночестве?
— Нет, конечно! — поспешно ответил Иванович, хотя, если быть честным, в такой ситуации ему было не по себе, особенно в трезвом виде.
— А вот мне раз довелось такую жуть испытать, причём днём…
— Что, не мог вспомнить, куда заначку от жены спрятал? — съязвил Иванович.
— Да нет, — пропустил колкость мимо ушей Петрович, — И не в квартире это было, а в лесу. Прошлым летом, в августе, поехал я за грибами…
— Козёл ты, козёл! Втихаря, значит, смотался, — возмутился Витальевич, — Знал же, что у меня движок на переборке был. И не позвал…
— Я не звал? Да я три дня тебе до того названивал, а трубку не брал.
— Ладно, замяли, — перевёл Витальевич стрелки, вспомнив, что в те дни был в командировке.
— Замяли, замяли, — пробурчал Петрович, — Я тогда такое место разведал, а вы с Ивановичем как назло, в гаражи носа не кажете. Ни одного, ни другого. Как сквозь землю провалились. Вот я и рванул в одиночку.
Место там и правда было знатное. И главное — незаметное для непосвящённых. Со стороны его вроде и видно с дороги, и грунтовка туда ведёт, но она вся разбитая и размытая. В сухую погоду ещё можно проскочить, а чуть дождь — и не рыпайся, суглинок. А когда сухо, так какие же грибы в сушь? Только я совершенно случайно другую дорогу нашёл. У нас в управлении попалась мне карта заброшенного карьера с подъездными путями. Там если свернуть направо, попадаешь… ладно, потом покажу.
Так вот, добрался я до этого леса, вернее, не леса, а группы небольших лесочков, примыкающих с одной стороны к карьеру, а с другой — к заброшенному полю. Сплошная поросль берёзы с осиной. Идеальное место! За час я багажник подберёзовиками и подосиновиками забил. И белых довольно много попалось. Пора бы и домой возвращаться, но как-то не хотелось: всего час побродил, да и жадность взыграла.
Решил я ещё немного пройтись по опушке в другую сторону. Лучше бы не ходил. Пошли подберёзовики — один другого краше. Знаете, бывают такие — крепкие, с твёрдой стройной ножкой, не всякий белый гриб таким похвастает. Корзинка моя вмиг потяжелела, и я уже начал уговаривать себя: «Вот ещё один и назад».
А они, как назло, пока за одним нагнулся, ещё три заметил.
Неизвестно, сколько я так собирал, как вдруг на меня накатила такая жуть, такой ужас, что даже ноги подкосились. Клянусь, не сходи я в кусты полчаса назад, точно бы в штаны наложил. Секунд пять озирался по сторонам, пытаясь совладать со страхом, а потом как рвану со всех ног к машине…
— Грибы, конечно, бросил, — вставил слово Иванович.
— Не, не бросил, у меня от страху пальцы сами на ручке корзинки так вцепились…
— Не от страху, а от жадности, — уточнил Витальевич.
— Идите вы, будете издеваться, вообще ничего рассказывать не буду.
— Не обращай на нас внимания, Петрович, — примирительным тоном сказал Иванович, наполняя вином стаканы, — Рассказывай, что дальше?
— Значит, добежал я до машины, пытаюсь дверь открыть, да не могу. Глядь, а у меня же корзинка в руках! Я её вместо ключа пихаю. Швырнул я корзину на землю, открыл наконец дверь, прыгнул за руль и собрался было газовать, как вдруг другая мысль прошибла меня. А чего это я, дурак, бегу? Никакого страха и ужаса уже нет.
Вышел я из машины, поднял корзинку с грибами, поставил на заднее сиденье, закурил.
Можно было и домой ехать, только любопытство меня разобрало. Что же это меня так напугало? Вытащил я из багажника штыковую лопату, запер машину и пошёл обратно.
Иду, уже не на грибы смотрю, а по сторонам озираюсь. Ничего подозрительного, но как только стал подходить к тому месту, так сначала стало тревожно, а потом опять ужас обуял. Опять ноги в руки — и ходу, на этот раз недалеко. Дошло до меня, что есть некая граница, дальше которой нельзя.
Я потом, осмелев, ещё несколько раз проверил — точно есть рубеж, дальше которого ужас не пускает. Кажется, там даже воздух какой-то упругий.
— Так что же там было? — вполне серьёзно спросил Витальевич.
— А фиг его знает, я только границу нащупал. Спросить бы у кого, да как? Могут и на смех поднять. Может, там объект секретный, а может, и колдун какой похоронен, а его дух чужих не пускает, как знать…
— А скажи, Петрович, — на этот раз полюбопытствовал Иванович, — Вот так шёл, никуда не сворачивая, по опушке и на тебя накатило?
— Нет, там опушка как бы небольшой конус образует, а из неё старый овраг начинается. Травой заросший овраг, с пологими краями.
— А края оврага расходились как рупор граммофона, и дул небольшой ровный ветерок.
— Откуда ты знаешь? — подозрительно глянул Петрович.
Но Иванович проигнорировал его вопрос. Он просиял лицом и произнёс почти торжественно:
— Тебе, Петрович, как Одиссею посчастливилось песнь сирен услышать.
— Тихо там было, никто не пел…
— Иванович, причём здесь греческая мифология? — в свою очередь возразил Витальевич.
Но Ивановича не так просто было срезать.
— Да поймите вы, всё совпадает: овраг с лесом образовали природный рупор, в котором ветер генерировал звуковые волны особой частоты. А именно — инфразвуковой. Отсюда у Петровича и приступ паники, и ощущение упругости воздуха.
— Так Одиссей здесь при чём? — переспросил Петрович.
— Ты что, не помнишь эту легенду об Одиссее? Как он во время своего путешествия узнал, что на одном из островов жили существа, наполовину женщины, наполовину птицы. Песен которых не мог вынести ни один смертный. И Одиссей велел привязать себя к мачте, а команде залепить уши воском. Так он стал единственным человеком, который слышал сирен и остался жив, не прыгнув за борт.
— Знаю, конечно, это когда-то в школе проходили.
— Но есть гипотеза, согласно которой эта легенда родилась не на пустом месте. Учёные предполагают, что некогда в Эгейском море существовал остров с удобной для мореплавателей бухтой, но внутри которой или на подходе к ней природа вот так же генерировала инфразвук. И местный народ тем и жил, что после перемены ветра собирал добычу с так неосторожно зашедших кораблей.
— Вот оно что, — задумчиво потеребил себе подбородок Петрович.
— А ты думал, Одиссей ты наш, сухопутный, — не преминул влепить товарищу новую кличку Витальевич.
Пока Петрович размышлял, хорошо это или плохо, Иванович разлил вино по стаканам и снова задумчиво уставился за горизонт. Некоторое время молча, небольшими глотками смаковал вино, наконец, как бы ни к кому не обращаясь, произнёс:
— А у меня тоже был момент, чуть не поседел от ужаса…
— А у тебя что случилось, Иванович? — осторожно, дабы не сбить рассказчика с мысли, спросил Витальевич.
— Я на вертолёте Ми-4, ночью, в облаках падал.
Витальевич чуть было не захлебнулся вином.
— Слушай, Иванович, ты ври, да знай меру, — произнёс он, отдышавшись, — Лет тебе сколько? Да когда ты в авиацию пришёл, мы, гражданские, крайние «четвёрки» добивали. А у вас военных про них и думать забыли.
— Всё это так, Витальевич, только не перебивай, сейчас расскажу, как дело было.
— Ладно, не перебиваю, говори, Иванович.
Иванович помолчал, отхлебнул вина, наконец, поймал почти ускользнувшую мысль. Ведь что главное в любом повествовании? Правильно его начать, настроить слушателей, чтобы внимали каждому слову разинув рты, а не кидались под скептические ухмылки репликами.
— Я тогда как раз на втором курсе был, на лётной практике. Наш учебный полк давно перешёл на Ми-2, на них мы и летали, но десяток «четвёрок» стояло на консервации, мобилизационный резерв так сказать. Готовили нас по ускоренной программе, в сжатые сроки, но без сокращения объёма теории и налёта. И самое яркое воспоминание тех лет — это постоянное желание выспаться. Потому мы и «замыкали на массу» при первой же возможности, в любое время суток и в любых условиях. Даже когда с товарищем на правом сиденье, за второго пилота летали, и то прикорнуть умудрялись. Инструктора тоже уставали, даже больше нашего. Попробуй, поучи группу из шести гавриков, когда плюс тридцать в тени, а кондиционер в «двойке» не предусмотрен.
Вот для снятия усталости раз в лето поочерёдно одну из эскадрилий отправляли в профилакторий, одних инструкторов, естественно.
А вот с курсантами поступали согласно правилу: воинская дисциплина обратно пропорциональна количеству свободного времени у личного состава. Потому занятия, наряды, хозработы по полной программе. Но и здесь можно было найти, где отдохнуть от трудов.
Взять хотя бы караул. Кто служил, знает — это сродни наказанию. А если нести караул на аэродроме, за пять километров от гарнизона? Да летом? И главное — начальник караула не офицер, а наш же брат курсант, только с сержантскими лычками.
Так это же совсем другое дело! Здесь главное — чтобы начальство врасплох не застало. Потому под неусыпным наблюдением мы держали единственную подъездную к аэродрому дорогу. Не так уж это сложно для тридцати человек, тем более что посты караул на аэродроме выставляет только в ночное время.
А вертолёты? Да кому они нужны? Ещё попробуй, найди ночью в степи дурака, который через двойное колючее ограждение полезет с перспективой от нежданно проснувшегося часового пулю схлопотать.
Вот здесь нас очень выручили «старички» Ми-4. Стояли они как бы на отшибе, и освещения там не было, зато с этого пятачка отлично дорога просматривалась, до самого гарнизона.
Вертолёты, конечно, заперты и печати на дверях. Но мы народ ушлый, быстро выяснили, что снизу, в гондоле стрелка, есть люк аварийного покидания, не опечатанный! И как всякий уважающий себя спасательный люк, он мог открываться также снаружи.
И вот в три ночи выпало нам с товарищем наблюдение вести. Специально по двое ходили, чтобы разговорами друг друга ото сна отвлекать.
Продрали мы глаза и поплелись на этот импровизированный наблюдательный пункт. Залезли через люк в вертолёт, я занял командирское место, а дружок на правом кресле устроился.
Красота! «Четвёрка» она высокая, не только дорогу, штаб и то видно. Ночь ясная, лунная. Короче, незаметно и мыши не проскочить, а уж дежурному по части или проверяющему подавно.
Сидим, значит, бдим, всякие басни травим. Только время к четырём подходит, а в это время организм, особенно молодой, уж дюже спать хочет, как ни борись.
Не знаю даже как, но мы не то что уснули, а впали в какую-то полудрёму. Ненадолго, минут на двадцать. И привиделось же мне за столь ничтожный срок не то видение, не то сон.
Будто я лечу ночью на этом вертолёте, высоко, за облаками. Вдруг бац — двигатель заглох! Видать, падла-напарник храпеть перестал. А далее и того хуже: вырубилось всё оборудование, погасли приборы, падать мы стали. Надо срочно на авторотацию переходить!
Я ручку дёргаю, тяну шаг, жму педали, а они не подаются, заклинило. Прыгать? Так нет на мне парашюта. Такая меня тоска с ужасом обуяли, так жить захотелось.
И тут я проснулся…
— Га-га-га! — заржали в один голос Витальевич и Петрович.
— Представляю, — отдышавшись, минуту спустя сказал Витальевич, — Что ты тогда ощутил…
— Что ты представляешь, что!? — в сердцах возмутился Иванович, — А ты знаешь, что у нас аэродром на возвышении стоял, а гарнизон в низине, в окружении русловых озёр да прудов? И для казахской степи перепад температуры между днём и ночью в двадцать градусов — плёвое дело?
Вот и сел такой плотный приземный туман за те минуты, что мы продрыхли. От самого носа вертолёта и покуда света Луны хватало. Всё скрыл зараза — и дорогу, и гарнизон.
Вот пред моими очами и предстала такая картина: звёздное небо, Луна, сплошное поле облаков, да тёмная кабина вертолёта и тишина в придачу. Леденящая сердце тишина вместо рокота двигателя.
Я как увидел, так сразу шаг вниз, ручку от себя и левую педальку соответственно. Чтобы обороты винта не падали и скорость разогнать. Вернее, пытаюсь это проделать без всякого успеха — всё колом стоит. Оно и понятно, вертолёт же на консервации, всё застопорено.
А тогда меня такой ужас прошиб, что тот, что во сне был, детской забавой показался.
— Представляю. Я бы и сам в такой ситуации заблажил, только погоди минуту, — сказал Витальевич и опять принялся хохотать. Ему принялся вторить Петрович, да и Иванович не удержался от улыбки.
Когда, наконец, страсти улеглись, рассказ был продолжен.
— Запаниковал я тогда. Так дёргал это проклятое управление, что дружок проснулся тоже. Потом мужики говорили, что я рычаг шага таки согнул. Врут гады, это так и было…
О чём я? Ага, проснулся дружок и вполне адекватно ситуацию оценил. Так же как и я.
— Сеть на аккумулятор переключай! — орёт, — И подсвет приборной доски вруби!
Я метнулся к электропульту и в который раз похолодел, на сей раз от осознания: ну не знаю я, где этот электропульт. В этом же «динозавре» всё по-другому расположено.
Одним словом, мечусь как белка в колесе, да всё зря. И тут случайно свой карабин задел — я его поверх приборной доски перед тем как отрубиться пристроил.
Грохнулось это стрелковое изделие сорок седьмого года выпуска мне на ноги, больно зараза. А у нас как пелена с разума слетела, вмиг поняли, что к чему. И тут же принялись хохотать, как два истерика.
За этим занятием нас сменщики и застали. Мы, конечно, сдуру и им рассказали. Поржали над нами товарищи с недельку, да и позабыли. Они позабыли.
А вот у нас проблемы начались. Стал нам сей полёт сниться, с полным довеском ощущений. И чем дальше, тем хуже.
Идти в санчасть? Так спишут к чертям, а то и в дурку упекут. И упекли бы — мы уж и по ночам вскрикивать начали. Спас нас случай.
Как-то, будучи в наряде по кухне, отрядили меня на склад солений, квашеную капусту получить. А там заведующим один дедок работал, словоохотливый такой. Разговорились, оказалось — лётчик в отставке. Та ещё биография: начал на И-16, после войны на реактивные МиГи переучился, а когда медики ограничение влепили, на Ми-4 службу и закончил. Поведал я ему о нашей беде. А с кем ещё поделиться?
Засмеялся дед: «Ерунда это, а не беда. Сейчас я для вас лекарство принесу, за три дня, если постараетесь, излечитесь. Жди».
Убежал дед в свою подсобку и вернулся минуту спустя со свёртком.
«Вот, — говорит, — Когда полк перевооружали, много их в макулатуру выбросили, а я часть сохранил. Знал, что пригодится».
Развернул дед свёрток, а там две книжки — инструкции экипажу Ми-4. Я сначала решил, издевается старик. А он на полном серьёзе:
«В этом, хлопец, ваше спасение. Как назубок выучите работу с оборудованием кабины, где что находится, как запускать, как в особых случаях действовать, так ваша хворь и сгинет».
Принёс я книги в казарму, посоветовались с товарищем и решили: нам сейчас и соломинка подмога, да и вряд ли хуже будет.
Учили тайком, чтоб никто не зубоскалил. И ведь помогло, прав дед оказался! Мне только один раз тот кошмар пытался присниться, но я-то уже был знаниями подкован. Вмиг ситуацию разрулил.
Я и сейчас храню ту книгу, она мне как талисман…
— Да, Иванович, не знал, что ты у нас такой ночной летун, — только и сказал Петрович.
Тем временем Витальевич в один глоток добил остатки вина в стакане, ни дать ни взять, как самокрутку перед атакой.
— А вот у меня, мужики, было так… да не во сне, а реально костлявой в глаза заглянул, с жизнью попрощаться успел…
— Это как, Витальевич, в самолёте падал? — сдавленным голосом спросил Петрович.
— Где там в самолёте… на отдыхе, — грустно улыбнулся Витальевич, — Я тогда как раз первую свою «копейку» купил. И махнули мы тогда с дружбанами к Чёрному морю. Там в районе Очакова изумительный кемпинг был. Полный сервис для авто путешественника по тем годам. И море там ласковое, чистое. Одно плохо — отмель слишком большая. Пока по грудь забредёшь, полкилометра протопаешь. Зато сколько там рыбы было, о креветках и не говорю. За час на кусок марли ведро наловить можно. Правда, меня тогда другие рыбки по молодости лет интересовали. И не могу пожаловаться, что рыбалка безуспешной была. Как прознали, что те трое холостяки, да с машинах… да, было время.
Как-то раз загораем мы на песочке, а рядом четыре девушки, как бы случайно, принялись в пляжный волейбол играть. Играют, а в нас глазками постреливают. Там одна брюнетка, такая ладненькая была. А помните, в те годы были такие большие мячи надувные, из клеёнки? Всем хороши, только больно уж лёгкие. Чуть ветер дунет — и понесло его.
Вот ветер и дунул. Упорхнул мяч от девочек и запрыгал к морю. Они естественно к нам: «Мальчики, не поможете?»
Меня дважды просить не пришлось, вскочил и за мячом. А тот чёртов пузырь уже до воды добрался и запрыгал на волнах. Вроде и ветерок не сильный, только по воде же не разгонишься. Так и пошло: я к мячу, а он от меня. Не заметил, как уже на глубину забрёл, плыть пришлось. И что обидно — совсем рядом же мяч, ещё рывок и поймаю, а ветер как дразнится, всё время дистанцию держит.
Мне бы плюнуть, да к берегу заворачивать. Так нет же, мужская гордость взыграла. Вот и тянусь как дурак за этой пустышкой.
Но видать, ветру надоела эта игра, подхватил он мяч и так понёс, что только моторкой догонять. И тут я заметил, а сил-то у меня почти не осталось, все на гонку израсходовал.
Повернул назад — мама родная! А берега почти и не видно, так далеко я уплыл. Пробую силы экономить, только что там уже экономить? Руки немеют, ноги того и гляди, судорога сведёт. Мысли дурные в голову лезут, папу и маму вспоминаю, себя до слёз жаль. Но я не сдаюсь, гребу к берегу. Только он, зараза, никак приближаться не хочет. Минут через пятнадцать понял — всё, не могу больше. Никакая вся моя жизнь перед глазами не пробегала, куда там. Из последних сил рванул вверх и пошёл солдатиком погружаться в пучину морскую.
Но едва вода мне по грудь дошла, как мои ноги в песок упёрлись.
Сказать, что это было как гром с ясного неба, ничего не сказать. Я же уже с белым светом простился. Сначала подленькая мысль: «Я уже утонул, а это предсмертная агония».
Но потом, смотрю, что-то она долго длится, да и на агонию не похожа. А дно, вот оно рядом. Песочек под ступнями, рядом рыбья мелочь плавает.
Постоял я, отдышался, а как силы вернулись, побрёл я к берегу. Метров через двести опять дно понижаться стало. Тут уж плыть пришлось. Но я уже не торопился, а сам то и дело вниз поглядываю. И как только зажелтело, опять пешком. Так раза три плавание с пешей прогулкой чередовал, пока на берег не выбрался.
А там, на берегу, уже переполох — меня, оказывается, полтора часа не было, спасателей уже на уши поставили.
Я состроил слегка виноватую физиономию: «Извините, — говорю, — не смог догнать».
Та самая брюнетка подскочила и как влепит мне пощёчину. Не сильно, правда. А потом обняла меня и давай рыдать. Я её успокаиваю, что для меня подобный заплыв пустяк, что дурак не предупредил, дабы зря не волновались. При том сам уже в это верю, а недавнее происшествие уже таким нереальным кажется. И уже другие мысли в голове, что ради такой…
— Эй, там, наверху! — донёсся с земли такой знакомый голос председателя кооператива, — Вы вниз-то смотрите?
И вскочив, компания дружно вскочила и глянула вниз. Там на костре вовсю полыхало ведро с битумом. Густая чёрная копоть тянулась вдоль линии гаражей.
Председатель убедился, что троица уже поспешно спускается по лестнице, и продолжил путь.
— Тоже мне работнички, — бормотал он себе под нос, — Сидят себе, страшилки рассказывают. Как дети, ей богу!
Больше интересных статей здесь: Совет.
Источник статьи: Как дети, ей богу!.